klezmer

Мой кризис и спад продуктивности в эти три года, что я в Америке, безусловно, был обусловлен тем, в какой огромной степени место наполняет собой творчество и то, насколько художник бывает растерян перед новым местом. В глубине души я знаю, что тот багаж, который несу с ообой с моей прежней родины, – и есть самый ценный и аутентичный. Но я ничего не могу поделать со своей потребностью проникнуться вибрацией и воздухом, историей и мифами, темами и образами того места, где я живу сейчас. Я не помню, за сколько лет я выучил английский: ведь его я начал учить в совсем юном возрасте. За сколько-то лет я научился играть на фортепиано, на кларнете, дирижировать, делать другие вещи. И вот точно так же я ощущал и продолжаю ощущать острую потребность говорить на одном языке с теми, с кем я делю общую культурную среду.
В чём-то помогает в этой адаптации и обучении общая территория, междумирие, мостик: идишская культура, в частности, театр и клезмерская музыка, которой я болел со своих 15 лет. В чём-то – то, с каким уважением и искренностью я был принят моими американскими коллегами – музыкантами, актёрами, режиссёрами, и сколько благодаря этому мне выпало узнать нового самым лучшим из путей познания.
Мне кажется, я в какой-то степени выхожу из этого кризиса. Я постепенно нащупываю ту золотую середину, где я сохраняю себя, не пытаясь быть кем-то, кем я не являюсь, но при этом это моё "я" становится вдохновлённым и окрашенным тем местом, где я живу. Как в той старой притче, я знаю, что вернусь к тому багажу, который составляет моё культурное сознание – как к настоящему сокровищу, которое не за тридевять земель, а рядом, дома. Но вернусь с умением рассказать о нём так, чтобы это тронуло моих новых соотечественников, на языке, который становится частью и моего собственного сознания.